85
добродушно над нею подтрунивая. Он не упускал случая пошутить о её
нарядах и обвинял в том, что она каждые две недели обновляла свою шляпку на
выход, как завзятая кокетка. Однажды он вошёл в кухню и застал там Лору,
перешивавшую шляпку. Когда она сказала, что хочет сделать тулью немного
ниже, Мэттью с живостью предложил снести шляпку в его кузницу да и
ударить по ней разок-другой молотом. С тех пор Мэттью вспоминал этот эпизод
каждый раз, когда Лора появлялась в чём-то новом. Эта шутка стала одной из
множества подобных, и, желая развлечь Лору, он рассказывал их снова и снова.
Мэттью был маленьким, согбенным пожилым человеком с подслеповато
прищуренными голубыми глазами и усами песчаного цвета. Глядя на него,
никак нельзя было догадаться, каким уважением он пользовался среди местных
фермеров и землевладельцев. Он был не только кузнецом, но и коновалом, да
столь умелым, что не всякий город мог таким похвастать. Похоже, лошади и
впрямь были ему ближе людей. Лошадей Мэттью понимал и мог вылечить
столько их недугов, что в Кэндлфорд Грин редко кому приходилось посылать за
ветеринаром.
Под самым потолком кухни висел шкаф, именуемый «шкаф Мэттью»,
где хранились лекарства для лошадей. Когда дверцы шкафа отпирались, взорам
всех присутствовавших открывалось множество бутылочек всевозможных форм
и размеров: банки с мазями и притирками, закрытые пробками склянки с
какими-то порошками и кристаллами, несколько бутылок из синего стекла, в
которых содержались яды, и на одной из них, вмещавшей по меньшей мере
пинту, была наклеена бумажка с надписью «Laudanum». Бывало, возьмёт
Мэттью эту бутыль, поднимет повыше к свету, встряхнёт осторожно и скажет:
‒ Есть у меня такие знакомцы, которым стаканчик-другой этого пойла не
повредил бы. Тогда бы они своими прихотями уже не досаждали ни самим себе,
ни тем, кто вокруг.
Это была ещё одна шутка Мэттью. Он не нажил себе врагов, да и
близких друзей, как будто, тоже. Всё его сердце было отдано животным,
особенно тем, кого он спас от болезни или ран. Если корова не могла отелиться,
86
или свинья вдруг отказывалась от еды, или нужно было избавиться от старого
немощного пса, ‒ посылали за Мэттью. Был у него и ручной дрозд, найденный
когда-то в поле со сломанным крылом. Мэттью принёс его домой, выходил и
даже сумел до некоторой степени вылечить крыло, и дрозд даже мог
вспархивать, но взлететь в небо ему было уже не суждено. Тогда Мэттью купил
круглую плетёную клетку и повесил её у задней двери. Он выпускал дрозда
каждый день в обеденный час, и тот ‒ прыг-скок ‒ сопровождал своего
спасителя на прогулке по саду.
Кузнецы помоложе, звавшие Лору не иначе как "юная мисс", на людях
могли сказать ей весьма немного. Но повстречавшись с ней в тишине сада,
каждый из них готов был достать для неё грушу или сливу и показать новый
распустившийся цветок, каждый спрашивал, видела ли она крошечных котят в
дровяном сарае старика Тибби, и Лору очень забавляло, как кузнецы в этот
момент заливались краской от смущения. А ещё ей нравилось подкрадываться к
ним, беззвучно ступая в своих новых туфлях на резиновой подошве.
Эти лёгкие туфли, из-за которых Лора бежала вприпрыжку даже там, где
следовало степенно шагать, были грязно-серого цвета, из-за чего выглядели
неопрятно. Сейчас их называют теннисными туфлями, но раньше было в ходу
безобразное словечко «плимсоллы», и такая обувь была какое-то время
популярна среди отдыхающих у моря женщин и детей, которые в другое время
года одевались прилично. Потом новинка распространилась в провинции, где
вскоре такими туфлями щеголял и стар и млад. Впрочем, вскоре их признали
непригодными для дождливой погоды и ухабистых просёлочных дорог. Теперь
более прочная и практичная обувь из кожи и парусины вытеснила плимсоллы
на теннисные корты и площадки для крокета, но одно или два лета они были
последним криком моды, и молодые люди с наслаждением носили такие туфли,
стянув с себя грубые тяжёлые башмаки.
Мисс Лэйн всё ещё придерживалась старого обычая среднего класса ‒
большая стирка каждые шесть недель. В её юности менять одежду каждую
неделю или две было признаком бедности. Чем зажиточнее был человек, тем
87
больше смен белья полагалось иметь ему и всей его семье, и тем реже затевали
стирку. Вот почему у наших бабушек было так много нижнего белья, не в
пример нам. Впрочем, и бельё было не таким, что можно постирать наскоро в
тазу, ‒ его следовало кипятить, вымачивать в синьке и долго отглаживать.
Возможно, тогда уже были прачечные, но Лора не слыхала, чтобы хоть одна
появилась в окрестностях. Несколько женщин брались за стирку для заказчиков,
но делалось это дома.
Для большой стирки в дом мисс Лэйн на два дня приглашалась
профессиональная прачка. Она прибывала в шесть часов утра понедельника в
чистом переднике и чепчике, а в её большой корзине лежали деревянные
башмаки и сменный передник. Другие женщины, занимавшиеся поденной
работой, тоже всегда приходили с такими корзинами, как они говорили, "на
всякий случай", подразумевая надежду, что после работы им будет что
положить в эти корзины. Надо сказать, их чаяния редко бывали обмануты.
Все два дня, пока совершалась большая стирка, из окон и дверей
маленького отдельного строения, именуемого прачечной, выплывали облака
пара с мыльным ароматом, а задний двор был затоплен водой, стекавшей по
желобу в сточную канаву. Старая прачка, стуча деревянными башмаками,
суетилась вокруг деревянной лохани, без устали стирая, полоская, выкручивая,
подсинивая бельё, а Зилла, раскрасневшись и войдя в раж, приглядывала за
работой и помогала чем могла. В доме в это время Лора могла спокойно
помыться и пообедать. Если мисс Лэйн хотелось горячего, ей приходилось
готовить самой, поэтому, как правило, обходились холодными закусками:
обычно за несколько дней до события был предусмотрительно сварен окорок.
Вскоре простыни, наволочки и полотенца, развешанные на верёвках
вдоль всего сада, гордо реяли на ветру, а личные вещи мисс Лэйн скромно
сушились за курятником, подальше от мужских глаз. Стирка считалась удачной,
если погода благоволила, а если нет ‒ пиши пропало. В те времена о
неопрятного вида мужчине или женщине говорили, что он или она выглядят так,
88
словно в день стирки дождик шёл. Теперь уже не всякий поймёт иронию этой
старой деревенской поговорки.
На второй день прачка вечером покидала дом, в её кармане покоились
три шиллинга оплаты , а в корзине ‒ уйма всякой всячины, сколько можно было
унести. До конца недели домашние были заняты тем, чтобы сложить, опрыскать
водой, отжать, отгладить и проветрить бельё. Единственным удовольствием в
этом священнодействии чистоты было лицезреть на полках шкафа стопки
белоснежного, отутюженного, свежего белья, благоухающего лавандой
благодаря мешочкам с сухоцветами, спрятанным в складках ткани, и знать, что
на шесть недель в доме наконец воцарится покой, до следующего переполоха.
Скромного запаса одежды Лоры ‒ всего три смены ‒ не хватало на такой
срок, поэтому было решено, что она каждую неделю будет отправлять свою
одежду матери. Спустя неделю вещи возвращались чистыми, а вместе с ними
Лора каждую субботу получала домашний гостинец. И хотя одежду долго везли
через поля, перекладывая с одной телеги на другую, Лоре всегда казалось, что
вещи пахнут домом.
Гостинцы из дома были для неё главным событием недели. Лора
оставляла чистые и тщательно отутюженные вещи лежать как попало на
кровати и открывала найденную в корзинке коробочку или свёрток. Внутри
лежали несколько её любимых маленьких пирожных или пара домашних
колбасок, или крошечный горшочек с вареньем или желе, или букетик цветов из
маминого садика. Лора никогда не оставалась без гостинца.
Но прежде чем поставить цветы в воду или попробовать съестное, она
читала письмо от матери. Написанное изысканным, острым затейливым
почерком в итальянском стиле, которому мать Лоры училась в детстве у одной
девяностолетней дамы, письмо обычно начиналось словами «Дорогая Лора». Её
мать была весьма сдержанной в чувствах, поэтому только исключительные
обстоятельства могли принудить её начать письмо с «Моя милая». За
приветствием следовали неизменные выражения: «Надеюсь, моё письмо найдёт
тебя в добром здравии, в каком и мы все пребываем. Надеюсь также, тебя
89
порадуют небольшие гостинцы, что я посылаю. Я знаю, что там тебя окружают
вещи побогаче и получше, но тебя может порадовать вкус домашней стряпни»
или «запах цветов из дома».
Затем следовали новости о семье и соседях, написанные простым
бесхитростным языком, но остроумные замечания и ехидные колкости делали
рассказы матери очень живыми и яркими. Она исписывала четыре или пять
страниц, прежде чем спохватывалась: «Моя ручка опять сама водила руку по
бумаге», ‒ но Лоре письмо никогда не казалась слишком длинным. Она
хранила письма от матери много лет, а позже сокрушалась, что не хранила их
ещё дольше. Они заслуживали гораздо большего числа читателей, чем одна
юная девица.
Лора в то время как будто жила на границе двух миров. За спиной у неё
остались детство в деревне и деревенский уклад жизни, который во многом
сохранился в Кэндлфорд Грин. Почта и кузница мисс Лэйн и другие подобные
предприятия процветали там, но новые идеи и взгляды, о которых в Ларк Райз
никто и не слыхал, уже проникали из большого мира. О них Лора узнавала от
новых подруг, которых завела в своей новой жизни.
С некоторыми из них Лора познакомилась на почте, с другими ‒
благодаря своим кэндлфордским родственникам, а знакомство с третьими
рекомендовала лично мисс Лэйн. Большинство из этих барышень
воспитывались в совершенно иных обстоятельствах, нежели Лора, и её задевало
то, как они говорили о «бедняках» и «деревенских». Однако все они были
весёлыми и милыми, и в целом Лоре нравилось их общество.
Порой, встретив одну из подруг на улице, Лора получала приглашение
«пройти в вигвам и принять участие в переговорах», и тогда они поднимались
по устеленной коврами лестнице в тесную гостиную с обитыми цветистой
тканью стенами. Там они обменивались секретами, или подруга исполняла на
пианино последнюю разученную «пьеску», а Лора слушала, или не слушала, а
просто сидела и мысленно делала заметки.
90
В каждой гостиной непременно были пианино и комнатные пальмы в
горшках, и несколько одинаковых мягких кресел, и раскрашенные вручную
трёхногие табуреты и экран для камина, и ещё подушки и салфеточки с узором
по последней моде. Но кроме подшивок нравоучительных журналов «для
чтения в дни отдохновения» и нескольких случайных томиков популярных
романов, большей часть полурелигиозного содержания, книг в этих гостиных
не было. Только один из отцов лориных подруг оставался верным читателем
Чарльза Диккенса, романы которого его родители когда-то получали частями, по
подписке. Другие же главы семейств вполне обходились чтением газеты «Дейли
телеграф», а их супруги после воскресного обеда с удовольствием дремали над
чопорными евангелистскими романами. Самые отважные и современные из их
дочерей, в погоне за острыми ощущениями, втайне пожирали любовные
романы Уиды, пряча книги под матрасами. Впрочем, для чтения на людях у них
всегда была наготове «Газета для девочек».
Это были девяностые, которые вскоре для следующего и, видимо,
гораздо более благочестивого поколения стали «испорченными девяностыми».
Блестящие, остроумные, но ох! возмутительные книги новых литераторов в те
времена, несомненно, читались в богатых семьях, и они даже могли найти
дорогу в дома приходских священников, но даже отголоски шума вокруг этой
литературы не доносились до провинциальных домишек. Никто в деревнях и не
слыхал бы ничего об Оскаре Уайльде, если бы не слухи о суде над ним: «Это
ведь один из этих новомодных поэтов? Они там все такие, с гнильцой. Хвала
Господу, я все эти стишки никогда не жаловал».
Трагедия, случившаяся с Оскаром Уайльдом, не только не погасила в
людях врождённого недоверия к интеллекту, но хуже того, разожгла в молодых
умах весьма нежелательное любопытство. Тогда ещё существовали такие
пороки, о которых мало кто не слышал, о которых говорили только шёпотом и
намёками. Отцы неделями держали газеты с подобными новостями запертыми в
секретере под бухгалтерскими книгами. Матери в ответ на неосторожный
91
вопрос вздрагивали и в ужасе вскрикивали: «Не желаю больше слышать это
имя из твоих уст!»
Когда Лора прямо спросила мисс Лэйн, из-за чего поднялась такая
шумиха, та ответила:
‒ Я знаю только, что есть какой-то закон о двух мужчинах, живущих
вместе, но ты вряд ли захочешь забивать себе голову этой чепухой.
‒ А как же Старый Бен и Том Эшли? ‒ настаивала Лора, и тогда она
узнала, что и этим двум закадычным товарищам уже разбили окна ночью.
Поговаривали, что после этого Бен и Том уйдут из деревни, но они даже и не
думали скрываться. Где это видано, чтобы старые вояки удирали, поджав
хвосты? Вместо этого Тома, который раньше редко выходил из дому, стали чаще
видеть на улице, а Бен во время прогулок чеканил шаг и держал выправку,
словно аршин проглотил. Так что те, кто бросал камни в окна, завидев Бена или
Тома, были тише воды и ниже травы.
Надо сказать, что до самого конца десятилетия у кэндлфордцев был свой
«литературный альманах», созданный не столько для того, чтобы восстать
против новых идей, сколько от незнания об их существовании. Нетленный
еженедельник назывался «Ответы», и его копией, именуемой «Занятные факты»,
считала свои долгом обзавестись каждая семья, а ко всему, что появлялось на
страницах издания, принято было относиться со всей возможной серьёзностью.
Очевидно, что большинство молодых людей находили глубокое удовлетворение
в том, чтобы узнать наконец, сколько лет своей жизни они проведут во сне,
сколько месяцев мужчины потратят на бритьё, а женщины ‒ на причёсывание.
«Если все сосиски, съеденные за воскресным завтраком в этой стране,
выложить друг за другом в одну линию, на сколько, по-твоему, миль они
растянутся?» ‒ спрашивал, бывало, один начитанный сосед другого. Или,
например, будучи в приподнятом настроении вопрошал: «Что сказал
велосипедист фермеру, у которого он задавил петуха?» ‒ и тут же получал ответ,
потому что сосед, вне всякого сомнения, уже прочёл свои «Занятные факты».
Их авторитет был непререкаем настолько, что «Занятные факты» стали щитом
92
от любого мнения или слова, отличавшегося от общепринятого. «Даже не
пытайся острить! Мы уже читали про тебя в «Занятных фактах» ‒ этим можно
было кого угодно, как сейчас говорят, поставить на место.
Все новые подруги Лоры были дочерьми лавочников, все они жили с
родителями и единственным их трудом было ведение отцовских бухгалтерских
книг и помощь матери в работе по дому. Таких девушек называли «домашними
птичками», в отличие от их подруг, которые уезжали далеко от дома и
зарабатывали себе на жизнь, трудясь в крупных лондонских магазинах или
служа школьными учительницами и гувернантками. Одна обучалась в больнице
Лондона, чтобы стать медсестрой, другая работала бухгалтером в пансионе.
Кроме одной девушки, которая после обучения пошиву платьев и
парикмахерскому искусству стала горничной у одной богатой леди, дочери
торговцев больше не шли в услужение. Они также мало общались с прислугой в
больших домах, но не из-за снобизма, а оттого, что интересы у них были
совершенно другими. Прежний провинциальный этикет, согласно которому
первый лакей берёт в жёны дочь бакалейщика, а второй ‒ дочь почтмейстера,
соблюдался теперь только на страницах романов.
Что же до домашних птичек, то не все из них были довольны
домашними обязанностями в качестве работы и удовольствиями в виде пения в
хоре, чаепитий и деревенских концертов, что их матери в своё время находили
вполне достаточным развлечением. Самые смелые из девиц уже стали говорить
о своём праве жить так, как им бы того хотелось. Главным препятствием, по их
словам, были устаревшие взгляды их родителей. «Па такой старомодный, как
будто родился в прошлом веке», ‒ жаловались они, ‒ «И мама не лучше. Будь её
воля, мы бы разговаривали только о погоде и природе, приходили домой к
десяти и ни минутой позже, а парням, чтобы хоть взглянуть на нас, пришлось
бы заручаться бумагой о целомудренности намерений». Лора по своей
неопытности полагала, что подругам следовало проявлять больше почтения тем,
кто произвёл их на свет и был столь щедр к своим чадам. Однако девицы,
казалось, были уверены, что родители существуют главным образом для того,
93
чтобы удовлетворять их сиюминутные желания, будь то новомодный
безопасный велосипед, пальто с котиковым мехом или путешествие в Лондон.
Родители же, в свою очередь, проповедовали осмотрительное поведение,
послушание и благодарность как первейшие обязанности дочерей, и страсти
меж двух поколений не стихали.
Одна из девиц, в качестве примера родительского невежества и
жестокости, с которыми приходилось бороться, рассказывала, как она заявила
отцу: «Я же не просила о появлении на свет!», ‒ в ответ на что получила: «Нет,
но если бы просила, то на свет бы и не появилась, знай я о тебе столько, сколько
сейчас».
«На коротком поводке меня держат. На поводке,» ‒ драматично качала
головой Альма, рассказывая Лоре эту историю. Лора же окинула взглядом
просторную спальню и новенькое летнее платье Альмы с подобранными к нему
белыми перчатками и зонтиком, разложенные на кровати для осмотра
восхищёнными подругами, и подумала, что, по крайней мере, поводок был
роскошным. Она не сказала этого вслух, потому что даже Лора, выросшая в
гораздо более суровых условиях, могла понять, как нелегко двадцатилетней
девушке, когда к ней относятся как к ребёнку, когда запрещают делать то или
это, потому что «так не годится», когда приходится зависеть от щедрости
родителей в каждой мелочи.
Впрочем, мятежная дочь всё ещё была скорее исключением.
Большинство знакомых Лоре девушек оставались довольны своей судьбой. Им
действительно нравилось помогать с домашними делами, напоминать матерям
обновлять мебель, устраивать чаепития и играть на пианино. Некоторые из них
относились к тому типу девиц, который называли «солнышком в нашем доме»:
то были хорошие, ласковые, домашние девушки, словно созданные, чтобы стать
замужними. Собственно, таковыми и становились большинство из них и, без
сомнения, были превосходными жёнами для своих супругов, которые часто
были мужскими версиями их самих.
94
Нельзя сказать, что Лора обрела среди них большую популярность.
Кэндлфордские родственники могли за неё поручиться до некоторой степени,
но её собственная жизнь была довольно скромной, а одежда и достижения не
могли соответствовать стандартам новых подруг настолько, чтобы они
причислили Лору к себе подобным. Возможно, её больше ценили как чуткого
слушателя и хранителя чужих откровений, а ещё как партнёра для «repartee» ‒
непринуждённой остроумной беседы, очень модной в то время. Однако Лоре
нравилась компания этих девушек, и такое общение явно шло ей на пользу. Она
больше не выглядела так, словно, по словам соседей, на её плечах лежал весь
мир.
Тем временем по городам и весям распространялась, словно эпидемия,
разудалая песенка «Та-ра-ра-бумбия!» мисс Лотти Коллинз. Эта незамысловатая
мелодия всё лето дрожала в жарком воздухе. Эту песню распевали школьники,
горланили пахари, идя за плугом, и пели жнецы за сбором урожая, маляры
взмахивали кистями ей в такт, а мальчики-посыльные насвистывали её мотив.
Даже домохозяйки поддались всеобщему помешательству и, распрямившись
над лоханью для стирки, напевали «Та-ра-ра-бумбию» и даже исполняли пару
усталых па на манер опереточной танцовщицы.
Бывало, ранним утром, когда на зелёной траве ещё серебрилась роса,
одна из подруг Лоры, дочь бакалейщика, вытирала пыль в гостиной и, взглянув
на клавиши открытого пианино, роняла тряпку и садилась за инструмент. Из
открытого окна до случайных прохожих доносился знакомый мотив:
Чтобы хорошей мне прослыть,
Должна я лишь послушной быть
И целомудрие хранить,
Та-ра-ра-бумбия!
Отец над чеками кряхтит,
Мать про замужество твердит,
Но мне, что каждый подтвердит,
Такая участь не грозит,