23
рассмотрены различные формы проявления страха смерти, адаптивные и
дезадаптивные, исходя из чего можно будет отследить влияние страха смерти
на жизнь человека.
Одна из любопытных современных психологических теорий,
рассматривающих отношение к смерти – теория управления страхом (Terror
Management theory – TMT), разработанная Дж. Гринбергом, С. Соломоном и
Т. Пищински (1986 г.), демонстрирует, что поступки и в целом поведение
человека большей частью опосредованы осознанием собственной смертности.
Согласно этой теории, призывы к ужесточению наказаний за различные
преступления, в том числе незначительные, рискованное или девиантное
поведение, жестокость обусловлены интенсивным страхом смерти [9, с. 45].
Как уже было описано в данной работе, страх смерти, как базовая
тревога, как фон, на котором возникает все существование организма,
постоянно преследует нас неким гулом, как спящий вулкан, который при
определенном стечении обстоятельств может прорваться и излить наружу
поток раскаленной лавы. Когда у ребенка начинает формироваться речевая
картина мира и его «я» уплотняется, этот гул, начинает обретать различные
формы, способствующие формированию психических механизмов защиты от
этого страха. Таким образом вылепливается личность.
Однако в клинической практике клиницисты не часто стремятся
докопаться до первичного источника тревоги. Чаще они взаимодействуют с ее
манифестациями. Тревога смерти в своей первичной форме встречается не
часто. Как писал И. Ялом, «она как кислород, который, едва выделяясь, быстро
переходит в другое состояние» [31, с. 51]. Основные механизмы защиты от
страха смерти, который вынужден формировать ребенок, в основном,
основаны на отрицании. Эти механизмы тщательным и очень сложным
образом выстраиваются, проходят определенные этапы, где тревога смерти
искусным образом вытесняется, маскируется, и в результате вырабатывается
ряд защитных операций, таких как смещение, сублимация и конверсия [31,
с.52]. Конечно, случаются и такие стрессовые события в жизни, которые могут
24
проломить эту тщательно выстроенную защиту, и тогда образуются бреши в
изоляционной обмотке страха смерти. Но умная система
1
старается
ликвидировать «поломку» и восстановить защиту.
По этой причине клиницист не часто встречается с оголенной тревогой
смерти, так как она модифицируется вытеснением, смещением,
рационализацией и другими механизмами защиты. Это довольно
распространенное явление в психологии: ядовитая тревога трансформируется
во что-то не столь токсичное, что-то, с чем человеку проще будет
взаимодействовать, что-то, что он хотя бы как-то может объяснить,
опредмеченную тревогу – страх. Ялом приводит исследование, где показано,
что более 70 процентов больных тяжелыми формами невроза навязчивых
состояний в самом начале своего заболевания так или иначе испытали
ужасающиий, рушащий чувство безопасности страх смерти, встреча со
смертью. В попытке избежать случайностей и неожиданностей, которые могут
вновь оголить этот провод, по которому под высоким напряжением проходит
тревога смерти, эти люди стараются взять под контроль все вокруг, весь свой
мир: они избегают беспорядка, выстраивают и очищают все вокруг, создают
какие-то ритуалы, целью которых является отвратить смерть.
В различных формах деперсонализационных синдромов центральную
роль часто играет тревога смерти или серьезная угроза жизни. И. Ялом пишет,
что у более чем 50 процентов пациентов с деперсонализационным синдромом
толчком к манифестации болезни являлась угроза смерти, страх смерти или
тяжелая болезнь [31, с.58]. Однако даже манифестации страха смерти
призваны для того, чтобы сбросить напряжение, которое идет от оголенного
провода тревоги смерти. Такие патологии, если посмотреть с этого угла, по
своей сути не являются ошибкой природы, это лишь попытка восстановить
гомеостаз. Это как ампутированная конечность: если человек лишился
1
автор данной дипломной работы использует понятие «система», подразумевая весь
организм человека, его физиологию и психику, включая сознательную и подсознательную
часть, как целостную систему, со всеми регуляторными системами: нервной, эндокринной
и иммунной, также непосредственно влияющими на психику.
25
конечности, его организм будет всяческим образом пытаться восстановить
полноценность. Сначала будут ощущаться фантомные боли, спазмы и зуд,
поскольку оставшаяся не у дел часть мозга, отвечающая за иннервацию
утраченной конечности, раздражается соседними участками. Но мозг –
сложная система, не терпящая избыточности: каждый нейрон должен
работать, иначе он подвергается ликвидации посредством фогоцитоза
микроглией. Затем эта часть мозга, которая отвечала за утраченную
конечность в конце концов частично возьмет на себя функции соседних
областей, мозг подкорректирует карту тела, и фантомные ощущения
прекратятся. В этом заключается пластичность мозга. Здесь нет ничего
патологического, но утраченная конечность не вернется, и выглядеть это
может довольно патологично. Подобным образом выглядят проявления страха
смерти, в основе которых лежит попытка психической системы восстановить
гомеостаз.
З. Фрейд пишет, что ничто, подобное смерти, не может быть пережито,
а если и случается, как обморок, то не оставляет после себя никаких
воспоминаний, поэтому страха смерти подобен страху кастрации, и что таким
образом Эго реагирует на ситуацию оставленности, брошенности, сепарации.
[25, с.268]. Ведь человек – социальное существо. Для человека настоящего
времени, отдельность от общества влечет за собой смерть социальную, за
которой последует смерть физическая. Для любого примата быть изгнанным
из группы равносильно смерти. В метафорическом смысле кастрация значит
смерть, невозможность продолжиться в следующем поколении. Фрейд
упоминает о роли смерти в этиологии неврозов, однако это роль довольно
скромная, а потом и вовсе обесцененная, как описано выше. Однако здесь
видно явное противоречие: ведь у нас нет опыта кастрации так же, как и нет
опыта смерти (хотя его нет у интерпретатора
1
, как уже удалось выяснить; сам
1
«Интерпретатор» - левополушарный модуль, чья функция заключается в интеграции и
интерпретации сенсорной информации и создании целостной картины мира. Был выявлен
при исследовании больных с синдромом расщепленного мозга Майклом Газзанигой [10].
26
организм постоянно испытывает смерть в виде гибели клеток, например
гибели нейронов в результате прунинга – это и есть опыт смерти). У Фрейда
главную роль в формировании тревоги играет кастрация. И здесь автору
работы наиболее уместно высказывание И.Ялома, которое настолько точно
передает мнение автора, что считается нужным привести его без изменений:
«честно говоря, идея замены смерти кастрацией настолько слаба, что мне даже
неловко ее оспаривать, - как если бы я вступал в борьбу с явно увечным
противником» [31, с.75]. Ребенок на самом деле испытывает тревогу
сепарации, но это совершенно не значит, что она первична. Психологи,
занимающиеся развитием, отвергают идею переживания тревоги смерти
детьми младше 30 месяцев, полагая, что у них еще нет отчетливого
представления о себе, как об отдельном от окружающего мира явлении, нет
концепции «я». Однако согласно этому же утверждению, у них также нет
представления и о том, кому от кого сепарироваться. Следовательно, теория
сепарации, как предшествующее тревоги смерти явление, представляется
весьма сомнительной.
Мелани Кляйн также скептически относилась к концепции Фрейда о
первичности страха кастрации [14, с.25]. Она также утверждала, что и в
бессознательном присутствует страх смерти. Культ отрицания смерти имел,
по-видимому, личностные причины, как считает Ялом [31, с.81]. Работать с
неприкрытым страхом смерти – это как ходить по тонкому льду, и
большинство психотерапевтов придерживаются правила «не чеши там, где не
чешется», и взаимодействуют, в основном, с манифестациями. В некоторой
степени это напоминает историю о том, чтобы искать не там, где потеряно, а
там, где светлее и комфортнее.
Как уже упоминалось в данной работе, тревога смерти редко попадает
на передний план. Для того, чтобы не происходило открытых, крайне
энергозатратных переживаний собственной смертности, существуют
тщательным образом выстроенные барьерные механизмы защиты. Например,
человек может ограждать себя от тревоги смерти путем отождествления себя
27
с матерью, глубокой связью, привязанностью к ней. Однако сама эта защита
может приносить вторичную тревогу. Уже в виде тревоги сепарации, которая
впоследствии может превратиться в тревогу, связанную с социальными
отношениями. Редко какой клиницист рассмотрит в этом страх смерти и будет
работать непосредственно с ним (например, исследуя сны). Ялом утверждает,
что тщательное исследование фобических атак неизменно обнаруживает
прорыв тревоги смерти, а последующие приступы – это смешанный отпечаток
замен и смещений [31, с.127].
Таким образом становится очевидно, что любой страх так или иначе
проистекает из источника всех страхов – страха смерти, манифестации
которого чрезвычайно разнообразны от крайностей до условной нормы,
адаптивные и дезадаптивные, обуславливающие формирование личности и
дальнейшее качество жизни человека.
1.4 Взаимосвязь страха смерти и поведенческой активности
В статье, посвященной исследованию корреляции страха смерти и
страха пандемии Ковид-19, авторы (их четыре человека) используют понятие
«тревога смерти», как страх перед угрозой небытия, и также считают его
центральной и универсальной частью человеческого существования [33, с.1].
Исследователи определили тревогу смерти как базовый и фундаментальный
страх, лежащий в основе многочисленных психологических состояний, таких
как, например, ипохондрия, панические и тревожные расстройства, и поэтому
предложили рассматривать ее как «трансдиагностический конструкт».
Соответственно, тревога смерти может подпитывать другие, более
специфические страхи (например, боязнь болезней). В соответствии с этим
исследователи недавно предположили, что страх смерти положительно
коррелирует со страхом перед COVID-19 [33, с.2].
Ирвин Ялом приводит большое количество примеров клинической
манифестации тревоги смерти. При этом он отмечает, что клиницисты редко
28
доходят до источника этого страха, как правило они работают с ее
замаскированной версией [30, с.52].
Чтобы понять, как формируется страх смерти, откуда он берется и как в
дальнейшем будет влиять на жизнь человека и его поведенческую активность,
необходимо изучение детского отношения к вопросам смерти. Еще в детстве
ребенок постепенно начинает ощущать тревогу смерти и, чтобы отгородиться
от нее, выстраивает защитные механизмы, основанные, как пишет И. Ялом, на
отрицании [30, с.104]. В процессе формирования эти механизмы проходят
несколько стадий и в результате включают сложный комплекс психических
действий, позволяющих заменить тревогу смерти путем смещения,
сублимации и конверсии. Иногда под действием триггера, какого-нибудь
потрясения эти защитные механизмы дают пробоину и первоначальная
причина страха – тревога смерти – прорывается наружу, на уровень сознания.
Однако потом система ликвидирует неисправности и базовый страх смерти
исчезает из виду или вновь трансформируется во что-то, с чем можно будет
взаимодействовать, не испытывая ужаса стать «ничто», исчезнуть, будто тебя
не было.
И. Ялом приводит любопытный пример смещения страха смерти.
Пережив страшную аварию, в которой он не пострадал физически, но оказался
оцепеневшим от ужаса, он заметил, как изменилась его жизнь сразу после этой
истории: фильм ужасов в семейном просмотре так напугал его, что он не смог
досмотреть его до конца; у него участилась бессонница и начали мучать
кошмары. Однако самым странным было то, что он начал избегать обедов со
своими коллегам, которыми так дорожил. Эта «ланчевая тревога» стала такой
интенсивной, что он стал искать любой предлог позавтракать в одиночестве.
Ялом отследил источник этой тревоги и сделал вывод, что обострившемуся
страху смерти, оголившемуся после аварии, удалось трансформироваться в
страх потери уважения перед коллегами, страх унижения, отвержения [30,
с.53]. Элизабет Кюблер-Росс называет это «прививка от смерти». Человеку
придется сооружать различные психологические барьеры, чтобы защитить
29
свой рассудок. Если быть еще точнее, то это делает не сам человек, это
выстраивает вся его система. Она готова тратить на это огромное количество
ресурсов, городить защиты. Все это оправдано, так как иметь дело с самим
страхом всех страхов – страхом смерти, страхом перед гибелью, перед
неспособностью спрогнозировать вероятность своей кончины и избежать ее –
просто невыносимо [15, с.30].
Автор работы считает, что формирование страха смерти, в отличие от
базовой ее тревоги, которая существует еще раньше, происходит уже в раннем
детстве. Сильвия Энтони, основываясь на данных проведенного ею
исследования [30, с.158], сделала вывод, что «мысль о смерти может вызывать
у детей тревогу в очень раннем возрасте, и несмотря, на ограниченность своих
знаний, они не слишком заблуждаются относительно ее природы» [30, с.188].
Данная тревога настолько базовая, что присутствует в теле еще до
формирования в нем «я» - того, кто испытывает этот страх. До этого она
существует в самом избегании увечий и гибели организма, в постоянном
стремлении всей системы выжить любым способом и продолжить себя в
следующем поколении. А с появлением «я» эта тревога (которая таким
образом еще не интерпретируется никем) начинает осознаваться,
восприниматься и интерпретироваться этим «я». Это можно сравнить с
радиоприемником, который ловит волны и трансформирует их во что-то, что
можно воспринимать, в более понятную форму. Но волны существуют до
воспринимающего их радиоприемника.
Исследование формирования страха смерти у детей дают возможность
осознать отношение, встречу человека со смертью в том самом первозданном
виде. Однако исследований на эту тему, как уже было упомянуто выше, крайне
мало. Ирвин Ялом в своей книге «Экзистенциональная психотерапия»
описывает исследования в виде игровых сессий Грегори Рохлина,
проведенные с нормальными детьми в возрасте от трех до пяти лет
показывают, что ребенок крайне рано узнает о конечности жизни, гораздо
раньше, чем принято считать. Уже в три года страх смерти выражается
30
довольно однозначно. По словам С. Энтони, остается только догадываться,
насколько раньше трех лет это появляется, ведь выяснить это на вербальном
уровне не представляется возможным или по крайней мере крайне осложнено
[30, с.98].
Многие сенсорные сигналы, попадающие в мозг, не доходят до
сознания; некоторые идут в обход сознания и запускают двигательную
реакцию, до того, как «я» успевает осознать, что произошло. Это происходит
в тех ситуациях, когда решение действовать должно быть молниеносным, а на
осознавание нужно время. Система решает за «я», что надо делать. «Мозг
просто с небольшой задержкой транслирует нам запись о том, что делает…»
[10, с.90]. Газзанига пишет о том, что в ходе своих экспериментов с людьми,
прошедшими процедуру каллозотомии (рассечения мозолистого тела), он
обнаружил некий модуль, названный им позже «интерпретатором», функция
которого заключается в том, чтобы объединить и объяснить причину и
следствие происходящего, используя данные, которыми обладает в текущем
когнитивном состоянии, и стимулы из внешней среды. Интерпретатор – очень
загруженная система, принимающая активное участие и в эмоциональной
сфере, пытаясь объяснить перемены настроения [10, с.92].
Газзанига описывает эксперимент с участием одной женщины с
каллозотомией, которой продемонстрировали короткое видео про пожарную
безопасность, где в огне сгорает человек. Точнее, ролик демонстрируется
только ее правому полушарию. А так как интерпретатор локализуется в левом
полушарии, а связь с правым отсутствует в результате каллозотомии, то на
уровень сознания это видео не попало – женщина видела, по ее словам, лишь
белую вспышку. Однако после просмотра у женщины явно изменилось
настроение. Она стала испытывать тревогу и страх. «Я знаю, что мне нравится
доктор Газзанига, но сейчас я почему-то его боюсь» [10, с.103]. Она
переживала эмоциональную реакцию на видео, все последствия со стороны
вегетативной нервной системы, но не осознавала и не понимала, чем все это
вызвано. Однако испытав тревогу необъяснимой природы, она перенесла этот
31
страх на доктора. Интерпретатор левого полушария должен был как-то
объяснить, почему она напугана. И он это сделал.
Подобным же образом интерпретатор маскирует тревогу смерти и
опредмечивает ее, не умея объяснить. Это происходит следующим образом.
Сигналы, представляющие угрозу возможных увечий или смерти организма
существуют как основная программа выживания (инстинкта самосохранения),
обрабатываются на разных уровнях всей системой с ее огромным количеством
специфических модулей. Эта информация поступает к так называемому
интерпретатору, который обобщает все доступные ему данные (а доступно
далеко не все) и выдает общую, целостную картину происходящего и ее
вторичные интерпретации. Любопытно еще и то, что интерпретатор часто
«жульничает» и поступившую ему информацию, причину которой он не сумел
объяснить, он дополняет и видоизменяет в попытке все-таки дать некое
объяснение и сделать картину удобной и целостной. В этом его задача.
Интерпретатор должен объединить все наблюдаемые явления (от всех
сенсорных систем и реакцию организма на эти стимулы) в одну
правдоподобную историю, отвечающую на вопрос «почему?». Для целостной
и убедительной интерпретации он может даже поменять хронологию событий,
например, идею о том, что человек сам хотел отдернуть руку от опасности,
хотя это был просто условный рефлекс и никакого «я» там не было [10, с.132].
Человеческим мозгом движет установка выявлять причинно-следственные
связи, собирать разрозненные факты, которые далеко не всегда доходят до
сознания.
Младенец, будучи еще в утробе матери, уже получает множество
сенсорных сигналов. Он реагирует повышенной активностью на сдавливание,
на уменьшение питания и кислорода, на любые сигналы, угрожающие его
жизни. Это и есть базовая тревога, только без интерпретатора, который
сформируется позже и начнет осознавать свою смертность (получая этому
подтверждения из окружающей среды), начнет соприкасаться с этим
всеобъемлющим явлением смерти. Эти переживания слишком грузят систему,
32
и тогда она начнет формировать психические барьеры, чтобы хоть как-то
избежать перегруза.
Мелани Кляйн также пишет, основываясь на огромном исследовании
детей разного возраста, что даже совсем маленький ребенок уже тесно
взаимодействует со страхом смерти и выстраивает свои отношения с этим
явлением. Этот страх, утверждает она, возникает в его голове гораздо раньше,
чем умственное осознавание своей конечности. Страх смерти – часть наиболее
раннего жизненного опыта детей. Ведь для того, чтобы человек (или любое
другое существо) выжил, нужно чтобы был противовес – страх утратить
жизнь. Итак, Мелани Кляйн также считает страх смерти первичным
источником всех страхов. Все остальное – лишь поздние его проявления. Ее
исследования показывают, что в бессознательном уже присутствует страх
собственной смерти, страх полного уничтожения организма, «я» [14, С.115].
Шопенгауэр пишет: «Поистине, страх смерти не зависит ни от какого знания:
ведь животное испытывает этот страх, хотя оно и не знает о смерти. Все, что
рождается, уже приносит его с собою на землю» [29, с.183].
В этой главе речь пойдет об основных видах защиты, которые могут
быть разнообразны в своих клинических выражениях, однако так или иначе
все основываются на двух основных механизмах защиты, в свою очередь
базирующихся на отрицании: вера в собственную исключительность (меня это
не коснется) и вера в конечного спасителя (меня спасут, за мной
приглядывают) [31, с.132].
Вспомним анекдот про мужчину, который говорит любимой жене, что
«если кто-то из нас умрет, я, наверное перееду жить во Францию». Этот
анекдот прекрасно иллюстрирует наше отношение к собственной смерти: ее
просто нет. Ее нет в нашем осознанном восприятии, где есть место только для
смерти чужой, но не собственной. Мы понимаем, что умрем, но это понимание
настолько поверхностное, насколько мы можем объять понятие бесконечности
чего-то. Нам трудно мыслить в таких категориях. Для большинства это
становится невыносимым. Отрицание – это попытка справиться с тревогой,