48
Питер широко улыбнулся, и вдруг Отчаяние ослабило свою хватку. Он сделал
шаг вперед, встал возле Черри и спросил: «Мы ведь теперь лучшие друзья,
правда?»
«Думаю, да, – Черри пожала плечами, отступая шаг назад, – но тогда ты должен
мне сказать, почему ты их называешь…»
«Пу
талами», – закончил Питер.
«Да, Пу
талы», – повторила Черри, смакуя новое слово.
«Ты знаешь, почему?» – Питер снова стоял рядом с Черри. Она хотела убежать,
но он знал то, чего она не знала, но хотела узнать. Черри боялась, чтобы кто-
нибудь их увидит, но быстрый взгляд на игровую площадку подтвердил, что
никого не интересовало, что они затеяли.
«Почему?» – прошептала она.
«Помнишь, хорошие чувства? – спросил Питер, и Черри кивнула, – Они их
путают до тех пор, пока ты не почувствуешь себя совсем плохо. Тогда они
оставляют тебя в этом состоянии до самой смерти», – Питер издал ужасный
звук, как будто всадил себе в живот нож.
«Пу
талы», – повторила Черри, снова пробуя на вкус это, новое для нее, слово.
Да, это было очень подходящее название.
«Пу
талы», – сказал Питер, утвердительно кивнув.
Черри запомнила этот день навсегда. День, когда она нашла имя для этих
ужасных призраков, преследовавших ее саму и всех, кого она любила с тех пор,
как могла помнить. День, когда она нашла друга. Иметь кого-то, с кем она
могла поделиться своим секретом, с кем можно было строить рожицы
призракам или вместе поплакать, когда встречался особенно ужасный
экземпляр, было очень утешительно, хотя она никогда не думала, что
нуждается в утешении. Другие дети считали Черри и Питера странными, но они
всегда считали их странными, поэтому то, что они вдруг начали сидеть рядом
49
во время обеда и вместе играть на площадке, никого не удивило, наоборот, это
казалось логичным.
«Что думают твои родители насчёт того, что ты видишь?» – спросил Питер во
время обеда.
«Мои папы говорят, что я особенная», – улыбаясь сказала Черри.
Сэмюель Редгрейв знал, что его дочь могла видеть вещи, которые другие не
видят. Но независимо от того, было ли то, что она видела воображением или
реальностью, он любил и принимал её такой, какая она есть. Не больше, и не
меньше. Её другой отец, Лукас, конечно же, тоже её любил, но и боялся своей
приемной дочери, особенно с тех пор, как она описала ему его собственное
Пугало: Шипящее, лязгающее зубами, волкообразное чудовище с огромным,
вываливающимся изо рта языком, и бегающими глазами, бешено
вращающимися в орбитах. Лукаса волновало будущее его дочери, которая либо
имела безграничное воображение, либо была умственно неполноценна. Этим он
объяснял ее галлюцинации. Если Сэмюель всегда притягивал к себе Черри,
когда она начинала рассказывать, что видит, то Лука всякий раз невольно
отступал назад.
«А что думают твои родители?» – спросила Питера Черри.
«Мама нас покинула. Папа меня ненавидит», – просто сказал он, продолжая
жевать свой бутерброд с колбасой.
Черри онемела. Теперь, когда она знала про родителей Питера, ей казалось
странным, что у него не было больше Пу
тал, мучающих его. С тех пор, как
Черри и Питер начали дружить, его Отчаяние постепенно таяло. Сначала оно
стало грязной лужей на домашнем задании Питера, а через пару недель
превратилось в маленькую лужицу на дне его портфеля. В этот момент Черри
поклялась, что всегда будет рядом с Питером и сделает все возможное, чтобы
Отчаяние больше не появлялось за его спиной.
50
Черри думала, что её дружба с Питером будет продолжаться всю жизнь, что
они всегда смогут положиться друг на друга. Но однажды наступил другой
день, который Черри никогда не забудет, положивший конец их отношениям.
В один день, Питер пришел в школу и выглядел как своё Пу
тало. Его кожа
была смертельно бледной, из-за чего синяки на руках, выглядели хуже, чем
обычно. Фиолетовые круги под глазами были темнее чем раньше.
«Это… это сделало Пу
тало?» – спросила Черри, показывая на его руки. Она
очень хотела его обнять, но знала, что на игровой площадке все сразу начнут
судачить. Но сдерживаться оказалось не так легко, и у неё тихо покатились
слёзы из глаз. Она не могла видеть своего друга в таком состоянии. Черри
взглянула мельком за плечи Питера – там, вцепившись в воротник, находился
черный мешок угля, горящий ярко-красным пламенем под черной
поверхностью. Пу
тало повернуло голову в сторону Черри и ужасающе
улыбнулось: там, где должны были быть зубы, показались огни. Черри
задохнулась. Она никогда не видела раньше Ненависть.
«Нет, не Пу
тало. Просто монстр», – тихо сказал Питер, вытирая глаза тыльной
стороной ладони, прежде чем он заплакал перед всеми.
Это был последний раз, когда Черри разговаривала с Питером. Когда прозвенел
звонок, они пошли в разные классы. Проходили недели, она пыталась
поговорить с Питером, но он смотрел сквозь неё, будто он её не знал, будто они
не были самыми близкими друзьями всё это время. Когда он не видел, она
оставляла записки в его рюкзаке. Один раз, она пробралась под окна его класса
и тихонько стучала в окно, чтобы привлечь его внимание. Но учитель заметил
ее первым и ее наказали.
Последний раз она видела Питера издалека. Его вытаскивал из школы, пиная и
крича, человек, про которого Черри подумала, что это отец Питера. Учителя и
ученики следовали за ними в сторону школьных ворот, но могли лишь
беспомощно наблюдать за происходящим. Двое мужчин натянули на Питера
странную бежевую куртку, с многочисленными ремнями и рукавами, слишком
51
длинными и широкими для его тощих рук. Они привязали его на заднем
сидении синего фургона, который не принадлежал отцу Питера. А его отец все
это время стоял на тротуаре без всякого участия наблюдая за происходящим.
Черри не могла прочитать, что написано на бортах фургона, но она точно знала,
что больше никогда не увидит Питера.
Глава 3. ОДИНОЧЕСТВО И МУКА
После того, как забрали её единственного друга, Питера, Черри
чувствовала себя как никогда одинокой. С этого времени у неё появилось своё
собственное Пу
тало - Одиночество. Люди часто пытаются его избежать: они
встречаются с друзьями и семьей, стараются как можно чаще бывать среди
людей, но Одиночество не оставляет их. Оно проникает в души людей, их
жизни и меняет их в худшую сторону. Своими длинными, паучьими лапами
оно стучит в двери и ждет, пока люди впустят его в дом, хватает этими лапами
их жизни и давит до тех пор, пока несчастный человек не начнет задыхаться. В
скором времени, Черри Редгрейв стала любимой жертвой Одиночества.
Однажды, вскоре после того, как увезли Питера, самая популярная девочка в
классе Черри дала каждому приглашение на праздник своего дня рожденья.
Каждому из класса, кроме Черри. До Питера, Черри привыкла, что её не
принимают во внимание. Она привыкла составлять самой себе компанию и ей
даже нравилось уединение. После Питера, после того как она привыкла к
дружбе, узнала, как бывает, когда есть кто-то, с кем можно поделиться чем
угодно, узнала чувство, что ты не одна, Черри намного больше задело, что её не
пригласили. Она поклялась, что не будет плакать, и ей это хорошо удавалось до
тех пор, пока она не почувствовала две сильные, костлявые руки на своих
плечах. Когда Черри подняла голову, она впервые увидела Одиночество,
которое злобно ухмыляясь, брызгало слюной ей в лицо.
Большинство детей придумывают невидимых друзей, чтобы справиться с
грустью или одиночеством. Но Черри не выдумала своего друга, и, может он и
52
был невидимым для всех, но он точно не был выдуманным. Питера увезли
слишком внезапно. И именно тогда, когда ей больше всего был кто-то нужен,
появилось Одиночество. Оно постоянно присутствовало у нее за плечами, и
Черри ухватилась за него. Одиночество стало единственно необходимым для
нее, когда дети не звали её поиграть с ними на площадке или учителя
«случайно» оставляли её позади во время школьного похода. Одиночество
было единственно нужным, когда её отец, Лукас, их покинул без объяснения
или прощания. Сегодня он был, а назавтра – просто ушел. Черри тогда было
всего восемь лет. Большинству детей не приходится смотреть на самые
интимные чувства и страхи их родителей, но не Черри. Она наблюдала Грусть,
которая росла вокруг Сэмюеля, и Черри никак не могла её остановить.
После того как Лукас ушел, дети в школе либо дразнили Черри издалека, либо
вообще не подходили к ней. Не только потому что считали её странной, но и
потому, что её простодушные одноклассники, воспитанные традиционными
простодушными родителями, не понимали, почему она выросла у двух мужчин.
Тогда она схватила руку Одиночества ещё сильнее, а оно счастливо держало её
совсем рядом с собой. Но хватка Одиночества не была такой сильной, как ему
бы хотелось, так как, несмотря ни на что, у Черри всё ещё был её другой отец,
её герой, и он был самым прекрасным человеком, которого она знала.
Сэмюель Редгрейв был пекарем и имел маленькую пекарню недалеко от их
квартиры. Он пах тортами, и мукой, и джемом – запахи, которые у Черри
навсегда остались связаны с домом. В те дни, когда другие дети были особенно
жестокими, Сэмюель сажал свою дочь на стойку и давал ей ежедневной
кусочек какой-нибудь необыкновенной вкусности. Черри ела, горько
всхлипывая, всегда оставляла последний кусочек для Одиночества, она не
могла по-другому. День, когда Самюэль научил ее делать вишневый пирог,
запомнился ей навсегда. Может быть так случилось, потому что он не только
помог ей перестать плакать, но и научил её, самой сдерживать слёзы. Что бы не
было причиной, Черри навсегда запомнила день, когда ей впервые понравилось
печь самой. Отец терпеливо показал ей, как раскатывать тесто, чтобы оно не
53
было слишком толстым или тонким. Он научил её удалять косточки из вишен,
смешивать их с лимоном, сахаром, ванилью и кукурузной мукой. Иногда, он, в
шутку, мазал ей тестом щеки. Черри была уверена, что никогда никакой другой
пирог не будет вкуснее самого первого, который она сделала.
Со временем, Черри стало уютно находится дома с отцом или возиться с
выпечкой на кухне, но Одиночество всегда оставалось рядом. К тому времени,
когда она пошла в старший класс, она привыкла говорить тихо и не
высовываться. Она тихонько скользила по школьным коридорам, избегая
многих, многих Пу
тал её одноклассников-подростков, и вместе с
Одиночеством, скрывающим её от мира, проходила совершенно незамеченной.
Сэмюель внезапно умер от разрыва аневризмы сосудов мозга, о существовании
которой никто не знал. Это никого не потрясло так сильно, как
восемнадцатилетнюю Черри. Мир вокруг неё рухнул и Одиночество, наконец-
то, захватило её целиком. Оно не давало ей обратиться к тем, кто предлагал ей
помощь, а когда звонили в дверь, оно запрещало ей открывать. Так что ей не
оставалось ничего другого, кроме того, чтобы лежать в кровати. Однажды,
утром, под её подушкой появилась Скорбь, скулящая и холодная, и Черри,
свернувшись в клубок, плакала до тех пор, пока не заболели глаза и грудь. Чем
больше страдала Черри, тем теплее становилась Скорбь, а Одиночество,
наблюдая, чувствовало себя сильнее, чем когда-либо.
Только тогда, когда запах выпечки начал исчезать из дома, Черри выползла из-
под одеял и пошла на кухню. Если бы не госпожа Оверфилд, её добросердечная
и немного любопытная соседка, которая оставляла сумки с продуктами у двери
Черри, она бы голодала. Черри решила отдать соседке деньги, когда все
наладится, а пока стала доставать из холодильника продукты, необходимые для
вишневого пирога. Одиночество заволновалось, что Черри решит выйти из
дома, но, увидев, что девушка дошла только до кухни, успокоилось, но
продолжало пристально наблюдать за ней.
54
Черри замешивала тесто, в которое падали ее слёзы. Поставив пирог в духовку,
она стала ждать. Когда верх пирога зарумянился и запах от разогретых фруктов
просочился в каждую щелочку в доме, Черри была готова есть пирог, который
так тесно был связан с памятью об отце. Она осторожно отрезала себе кусочек
горячего пирога. Черри, конечно знала, что не умела печь так хорошо, как её
отец, но она надеялась, что знакомый вкус ослабит ее боль и отчаянье хотя бы
ненадолго. Но, как только она начала есть, ей сразу стало хуже. На вкус пирог
оказался тяжелым и твердым. И, хотя никогда раньше Черри не пробовала
Скорбь, но она почему-то знала, что именно это – вкус Скорби.
Черри была озадачена и начала печь следующий пирог, потом еще один и
еще.... Вкус каждого пирога всё меньше и меньше походил на Скорбь, но в
каждом следующем пироге она обнаруживала все новые и новые вкусовые
оттенки. Все они были новыми для нее, но она инстинктивно знала, какое
значение они имели. Второй пирог был похож на Недопонимание, третий – на
Любопытство, четвертый означал Удивление, пятый – Веселье… Черри не
знала, как это возможно, но она могла бы поклясться, что вкус каждого пирога
совпадал с ее чувствами. Одиночество расслабилось, решив, что Черри печет
один пирог за другим, чтобы отвлечь себя от Скорби, и успокоилось, что она
никуда не уйдет в ближайшее время.
Черри достала из ящика тетрадь и карандаш и записала, вкус каждого чувства:
Замешательство: клементины и мандарины.
Любопытство: банан, кошачьи волосы и мята.
Удивление: розмарин и серебро.
Веселье: шипучая малина, соль и слизь.
Черри посмотрела на список. Но ведь этого не может быть! Могла ли она на
самом деле передавать своим кулинарным изделиям свои чувства?! Как это
вообще возможно? Что бы там ни было, Черри знала, что ей необходимо
изучить свой талант, в котором было еще так много непонятного. И она пекла.
55
И пекла. И пекла. Она пыталась собрать все свои эмоции и передать их
пирогам, маффинам, тортам, и шоколадным пирожным, каким бы абсурдом это
не казалось. А потом она их ела и ждала, подтвердятся ли ее подозрения. И они
каждый раз подтверждались! Иногда, вкус можно было только угадать, а
иногда вкусовые ощущения были настолько сильными, что она не могла
определить, что это. Но она знала, что должна продолжать.
Черри была так занята своими изысканиями, увлеченно пробуя все подряд и
записывая свои впечатления в тетрадь, что не заметила, как в квартиру зашла
соседка. Госпожа Оверфилд уже несколько недель не видела, чтобы Черри
выходила из квартиры и боялась, что могло случиться что-то ужасное. Поэтому
она решила войти, используя запасной ключ, зная, что Сэмюель держал его под
ковриком перед входной дверью.
«Черри, дорогая?», – позвала госпожа Оверфилд, осторожно входя в дом и
резко останавливаясь при виде того, что творилось на кухне. Черные волосы
Черри и её тёмная кожа были белыми от муки, все кухонные поверхности были
завалены яичной скорлупой, тестом и свежей, еще теплой, выпечкой. Вместе с
госпожой Оверфилд на кухню вошло и её Пу
тало, и тогда Черри открыла еще
одну сторону своего таланта.
Для Черри оставалось загадкой, за что на неё наложили такое проклятие: видеть
в людях их самые темные чувства. «худшим» чувством госпожи Оверфилд
было Беспокойство. Оно огромной, бесформенной массой, похожей на серую
смотанную шерсть, держало за плечи госпожу Оверфильд, часто наклоняясь,
чтобы потрясти ее руки. Беспокойство было большой фигурой, похожей на
серую смотанную шерсть, и часто наклонялось, чтобы потрясти руки госпожи
Оверфилд. Черри как раз наблюдала именно этот жест, когда ее пронзила
внезапная мысль. «Если я могу видеть плохие чувства и добавлять свои
чувства в еду, – подумала она, – то, может быть, моя еда поможет людям
снова стать счастливыми.» Пытаясь осознать ответственность, которую она
брала на себя и представить, как это могло повлиять на её собственное счастье,
56
она металась по кухне от одной кастрюли к другой. Все это могло пойти совсем
не так, как ей представлялось: то, что она воспринимала вкус своих чувств, не
значило, что у других это тоже получится. Но она должна была хотя бы
попробовать.
«Дайте мне час, и я угощу Вас кусочком своего пирога. Всего лишь час», –
сказала Черри, не поднимая головы. Она переворачивала все продукты на
столе, в поисках необходимых. Госпожа Оверфилд ходила за Черри от
холодильника к шкафу, от разделочной доски и обратно, пытаясь уловить
подходящий момент, чтобы остановить Черри и поговорить с ней. Но когда она
увидела с каким увлечением, прикусив кончик языка, Черри занимается
пирогом, госпожа Оверфилд поняла, что, возможно, эта увлеченность, именно
то, что нужно сейчас Черри. То, что она всё-таки вылезла из кровати и чем-то
занялась, было уже хорошо.
Беспокойство было занято массажем головы госпожи Оверфилд, оно
нашептывало ей тревожные мысли. Черри не слышала, что оно говорило, но
она подозревала, что в этом не было ничего хорошего, и она полностью
сконцентрировалась на всём объеме Спокойствия и Уверенности, которые
смогла поместить в Бэйквэлский пирог. Спустя некоторое время, она
предложила кусочек госпоже Оверфилд.
«Черри, всё в порядке? – ласково спросила госпожа Оверфилд, – горевать -
вполне нормально, но тебе нужно общаться с людьми, которые о тебе
заботятся. Ты можешь поговорить со мной, если захочешь.» Беспокойство
крепко держало её голову, стараясь, чтобы она была полностью сосредоточена
на Черри и не смотрела на пирог. Госпожа Оверфилд посмотрела на
восемнадцатилетнюю Черри, которая выглядела так, как будто не спала уже
несколько дней. Она похудела, и госпожа Оверфилд была уверена, что она уже
давно не принимала душ. Черри даже не знала, какой сегодня день. Полностью
контролируя свою жертву, Беспокойство вцепилось ещё сильнее в госпожу
Оверфилд, когда та выяснила, что Черри даже не знала, какой сегодня день.
57
Одиночество стало слишком самоуверенным, пока Черри занималась стряпней,
и, когда она протянула свою руку госпоже Оверфилд, это застало его врасплох.
Оно кинулось к Черри, но было слишком поздно.
«Госпожа О?» – Черри сжала её пальцы и мгновенно горло Беспокойства
сжалось, и его шепот стих. Черри повернула руку госпожи О и поставила
тарелку ей на ладонь. «Съешьте это. Пожалуйста!», – сказала Черри, протягивая
ей вилочку.
«Ну ладно…», – согласилась соседка.
Беспокойство стало еще тише и меньше прежнего, когда госпожа О изящно
подхватила вилкой кусочек пирога. Черри с удивлением наблюдала, как каждая
мышца г-жы О расслаблялась, и вдруг с ужасом увидела, как закатились её
глаза, и она начала падать на диван, крепко прижимая к себе Беспокойство.
Поняв, что госпожа О потеряла сознание, Черри бросилась к ней стала пытаться
нащупать пульс у нее на ее шее. Услышав ласковый стук под пальцами, она
отошла и только тогда увидела Беспокойство, которое скользило и падало с
плеч г-жи О ей на колени. Его руки уменьшались, и вдруг, с громким хлопком,
его туловище сдулось, став вполовину меньше прежнего. Момент паники
прошел, и Черри была довольна и счастлива. Она наклонилась спустилась к г-
же О и поцеловала её в лоб, стараясь не задеть пальцы Беспокойства. Затем она
побежала наверх, принять душ, не заметив, что Скорбь исчезла с её кровати,
оставив всего лишь черные следы слёз на ней. Одиночество еще задержалось,
но уже предчувствовало какие-то изменения.
В течение следующих месяцев, Черри оттачивала свой талант. Для нее было
утешением, вкладывать свои чувства в стряпню. Одиночество, всё ещё
цеплялось за ее одежду, но теперь часто соскальзывало с неё. После случая с
госпожой О (которая, проснувшись через несколько часов, утверждала, что
никогда в жизни так хорошо не спала), Черри поняла, что вложила слишком
много Расслабления в пирог и именно это стало причиной обморока г-жи О.
Как все другие составные части пирога, её чувства должны были быть