15
Пятая эпоха – период, когда произошел «прогресс наук от их
разделения до их упадка». Подходит к концу время, когда философия
отождествляла себя со всеми науками, и с наукой как таковой. В
самостоятельные дисциплины выделяются все новые и новые отрасли знания.
Множится число философских школ и направлений. Их борьба между собой
возвышает и одновременно подрывает науку, ибо распространяются
скептическое отношение к уже доказанным истинам, мания «обособиться
странными воззрениями», чувство тщеты и бессмысленности всех
познавательных усилий человека. Самое значительное событие этой эпохи –
политическое господство Римской империи. Соединение под одной крышей
столь разных и многочисленных народов способствовало «более широкому и
равномерному распространению просвещения» [27, С. 89]. Кроме того, в
пятую эпоху происходит загнивание и медленное внутреннее умирание еще
недавно такой могущественной Римской империи, сопровождающееся (и не
случайно) распространением и возвышением христианской религии: «...
торжество христианства, – отмечает Кондорсе, – было сигналом полного
упадка наук и философии» [27, С. 94]. Причем в религии христиан, как и в
философии, возникает множество различных направлений (сект) из-за
различных трактовок всевозможных писаний, изречений и «откровений»
потомками апостолов и прочими сомнительными личностями.
Шестая эпоха ограничена упадком просвещения «до его возрождения
ко времени крестовых походов», другими словами – это период
Средневековья. Здесь выделяются две части: Запад и Восток. На Западе
упадок более быстрый и более полный, но, в конце концов, вновь появляется
свет разума, «чтобы уже никогда не погаснуть». На Востоке упадок более
медленный и менее полный, но перспектива разума и просвещения выглядит
более чем призрачной. Варвары, разрушившие Рим, отличаются невежеством
и свирепой жестокостью нравов. Но среди разрушенного и уничтоженного
ими было и рабство, «которое позорило прекрасную жизнь ученой и
свободной страны» [27, С. 101]. Рабство сменяется крепостничеством. Оно
16
осуждается христианским принципом всеобщего братства. В то же время
религия с ее невежеством, суеверием, нетерпимостью и фанатизмом угнетает
все «проявления гражданской жизни». Народ стонет под «тройной тиранией
королей, полководцев и духовенства» [27, С. 105]. Утверждения Кондорсе
относительно того периода времени, которое он обозначил шестой эпохой,
спорные. Например, на Востоке времен Арабского халифата расцвет религии,
наоборот, способствовал развитию арабской философии, арифметики,
медицины, астрономии и поэзии. Кроме того, древние германские племена
готов и вандалов, разрушившие Рим, не были невежественными. Они были
представителями иной культуры со своими представлениями о том, что
хорошо, плохо, нужно или не нужно человеку. Возможно, в своих
первобытных культах смерти и войны они были более «духовными», нежели
римляне, либо равны им, ведь и у римлян были подобные культы, да и
искусство стихосложения, а также изобразительное искусство в среде
ремесленников у древних германцев существовало. Только об этом во времена
Кондорсе знали мало, впрочем, как и сейчас. Такая ситуация сложилась из-за
того, что те же римляне демонизировали «варваров», привнося в свои
письменные источники искаженные, в угоду военного положения, сведения о
своих противниках. Также, римским летописцам было практически
невозможно получить достоверные сведения о культуре германцев, так как
последние имели обыкновение приносить всех плененных врагов в жертву
богам [24].
Одним из известнейших философов средних веков был Фома
Аквинский. Для жившего в христианском феодальном обществе Фомы
конечной целью являлось вечное спасение в потусторонней жизни, которое
реализуется через добродетель, через моральный образ жизни внутри
стабильной, всеохватывающей, управляемой законами социальной иерархии,
где только немногие активно участвуют в политике, где меньшинство правит,
а большинство подчиняется. Фома рассматривал человека как социальное
создание. Для людей жизнь в обществе является условием их способности к
17
самореализации. Даже язычник может жить достаточно хорошей жизнью.
Верно, что люди и без евангельского откровения могут реализовать
добродетельную и счастливую жизнь, за которой находится конечная цель –
спасение. И здесь задача священника – вселить надежду. А нормативный
закон является сильной движущей силой для любого человека (христианина
или нет) и большим благом для него. Для Фомы различные взаимосвязанные
законы являются предписанием разума, который является посредником между
всеобщими законами и человеческим поведением. Это благодаря разуму мы
сами, добровольно, подчиняемся закону. Таким образом, применение
правителями власти и наказания оправдано, когда человек не считается с
законом. Фундаментальная цель закона состоит в том, чтобы избегать
причинения вреда себе и другим. Однако, кроме этой цели, есть еще задача
позитивной реализации благой жизни. Здесь необходимо руководствоваться
добродетелями, а не только законами. Наряду с классическими добродетелями
(мудростью, справедливостью, мужеством, умеренностью), Фома оперирует и
с христианскими добродетелями – верой, надеждой и любовью. Но высшей
добродетелью, которую мораль и право только подготавливают, является
спасение души [28].
Седьмая эпоха по Кондорсе ведет отсчет «от первых успехов наук в
период их возрождения на Западе до изобретения книгопечатания». В
атмосфере нелепых суеверий, нетерпимости и лицемерия духовенства, на
фоне религиозных войн и костров инквизиции дух свободы и исследования
все-таки прогрессирует. Подавленный в одной стране, он возрождается и
подпольно распространяется в другой. Предрассудки злобно и тайно
высмеиваются. Свобода мыслить питается презрением к суевериям,
лицемерию и ханжеству, протестом в пользу «прав разума». Крестовые
походы, с их энтузиазмом завоевания святых мест, расширяют кругозор
завоевателей, внушая им индифферентизм к религиозным верованиям.
«Крестовые походы, – отмечает Кондорсе, – предпринятые во имя суеверия,
послужили для его разрушения» [27, С. 120]. Но разум все еще не свободен.
18
Книги изучаются «более природы, а воззрения древних лучше, чем явления
вселенной» [27, С. 126]. Авторитет людей по-прежнему выше авторитета
разума. Порох производит переворот в военном деле. Развивается
производство. Появляются ветряные мельницы и бумажные фабрики, а также
компас, как и порох, дошедший до Европы из Китая, и благодаря которому
совершенствуется искусство мореплавания.
Здесь стоит упомянуть, что викинги, относящиеся, опять же, к
германским племенам, были отличными мореплавателями задолго до эпохи
крестовых походов, благополучно канув в Лету к началу Средневековья. Уже
тогда им был известен такой предмет, как «солнечный камень». О нём
упоминается в саге «Об Олафе Святом»: «Погода была облачная, шёл снег.
Святой Олаф, король, послал кого- нибудь, чтобы осмотреться, но не было
чистой точки на небе. Потом он попросил Сигурда сказать ему, где Солнце.
Сигурд взял солнечный камень, посмотрел на небо и увидел, откуда пришёл
свет. Так он выяснил положение невидимого Солнца. Сигурд был прав».
Оказывается, некоторые виды кристаллов обладают способностью преломлять
солнечный свет. Этим свойством обладают многие кальциты, турмалины и
иолиты. Исландский шпат (разновидность кальцитов) можно было найти на
одноимённом острове [29]. Тот факт, что скандинавы были отличными
мореплавателями до того, как мореплаванием стали заниматься остальные
европейцы противоречит мнению об их невежестве и дикости. Пользуясь
терминологией Абрахама Маслоу, можно сказать, что развитая
самоактуализация помогала викингам находить способы к организации
мореходства и освоению новых земель. Желание удовлетворения
физиологических потребностей, потребностей в уважении, познании и
исследовании вследствие перенаселённости приморских районов
Скандинавского полуострова и нехватки, пригодных для обработки, земель
способствовало развитию смекалки и научных методов у жителей
Скандинавии. Позже я расскажу о теории Маслоу подробно.
19
Восьмая эпоха, по Кондорсе, наступила с изобретением
книгопечатания и закончилась тогда, когда «наука и философия сбросили иго
авторитета». Именно с появлением книгопечатания прогресс становится
окончательным и необратимым: все открытия науки теперь доступны
грамотным людям. Галилей, Коперник, Кеплер вносят в науку дух критики,
утверждают в ней роль и значение опыта, наблюдения, эмпирических данных.
Разум и природа становятся единственными учителями и авторитетами для
человека. Эта эпоха – эпоха географических открытий и религиозной
реформации.
Девятая эпоха – от эпохи Декарта до образования французской
республики – характеризуется тем, что «разум окончательно разбивает свои
цепи». Наука обретает все более ясные контуры: гениальный Ньютон
открывает законы природы, которые разрушают человеческие предрассудки.
Быстро развиваются изящные искусства: музыка, литература, живопись. В
обществе начинают действовать законы, гарантирующие личную и
гражданскую свободу. Теряет свою остроту религиозная нетерпимость. Дух
промышленности и коммерции «смягчает нравы». С приходом
промышленности начинает зарождаться менеджмент. Но по-настоящему
свободным человеку еще только предстоит стать [30].
Десятую эпоху можно считать достаточно условной, поскольку
представляется затруднительным предугадать ключевые факторы, которые
станут катализатором прогресса в будущем. Также маловероятно, что одна
эпоха охватит все предстоящие достижения человеческого разума, тем более с
учётом неумолимого действия закона ускорения истории. Кроме того, идея
регресса отвергается Кондорсе как невозможная и несовместимая с
человеческой разумной сущностью [31]. В настоящее время регресс
человеческого интеллекта самоочевиден. Взять, к примеру, такое
современное явление, как «клиповое мышление». В настоящее время развитие
электронных средств коммуникации возвращает человеческое мышление к
20
«дотекстовой» эпохе, и линейная последовательность знаков перестаёт быть
базой культуры.
В XX веке культурно-исторический подход к пониманию мотивации
развивали такие философы, как Карл Маркс и Макс Вебер. Теории Маркса
представляются мне малоинтересными в связи с тем, что они подходят к
социалистическому строю, нежели к современному капиталистическому, в
отличие от идей Вебера.
В сочинениях Макса Вебера мотивация и стимулирование труда
занимают одно из центральных мест. В современной социологии труда они
включаются в понятие содержательности труда. В общем виде структура
содержательности труда выглядит следующим образом [32]:
1. Цель – ожидаемый результат и идеальный план действий.
2. Отношение к труду – эмоциональная расположенность или
отчужденность от своей работы, ощущение осмысленности труда,
стремление переформировать окружающий мир по собственному плану.
3. Стимулы труда – внешние факторы, побуждающие к
экономической активности.
4. Мотивы труда – внутренние стимулы или потребность, требующая
удовлетворения. Мотивы тесно связаны с ценностями и ценностными
установками.
5. Ценности – этические императивы (повелевающие требования)
трудовой деятельности.
В отличие от Маркса, изучавшего народные массы, Вебер поставил в
центр своей социологии отдельного индивида. Кроме того, он выступал за
широкое привлечение статистических методов и сам неоднократно участвовал
в эмпирических исследованиях прусских рабочих и крестьян. Оставаясь
страстным приверженцем метода понимания в рамках гуманитарных науках,
он указывал, также, на ограниченное использование вероятностно-
статистических методов в исследованиях.
21
Касаясь исторических типов мотивации, Вебер подробно анализировал
распространенные в различные эпохи и в разных культурах формы
религиозной и экономической (внутри нее – трудовой) мотивации.
Известнейшая книга Вебера «Протестантская этика и дух капитализма»,
вышедшая в свет в 1905-м году, совершила настоящую революцию не только
в социологии, но и во всем западноевропейском мировоззрении XX века. В
первую очередь это касается именно вопросов мотивации, то есть внутренней
логики предпринимательского поведения европейцев.
Мотивация эффективна, считает Вебер, когда она основывается не на
идеологических, а на религиозных ценностях, утвердившихся в народе и
выражающих его духовные устремления, ставших элементами общепринятого
образа жизни. В Западной Европе это ценности протестантского духа,
повлиявшие на формирование капитализма.
Мотивация, основанная на протестантской трудовой этике,
ориентирована на индивидуалистические стимулы, подкрепленные
религиозным авторитетом. Индивид знает, ради чего он напряженно трудится.
Во-первых, для того чтобы выжить в экономически нестабильной
среде, ибо за него это никто не сделает.
Во-вторых, добросовестный труд ведет к приращению капиталов и
повышению социального статуса.
В-третьих, заниматься предпринимательской деятельностью вовсе
не греховно, а, напротив, является богоугодным делом.
Наконец, в-четвертых, трудолюбие – это путь к спасению души.
Сначала христианство видело в сельских жителях грубых неотесанных
язычников. Официальная доктрина средневековой церкви, сформулированная
Фомой Аквинским, считала крестьянство низшим классом христиан, людьми
второго сорта. Историческая «реабилитация» крестьянства, его религиозное
восхваление и вера в его особое благочестие – это продукт более позднего
этапа развития. Особая заслуга в этом, несомненно, принадлежит
22
лютеранству, которое, уточняет Вебер, нельзя отождествлять с позицией
самого Лютера.
Когда Вебер рассматривает так называемые «формы коммунизма»,
монастырские общества, утопические коммуны, сектантские группы,
«мужские дома» в первобытном обществе, группы пиратов, армейские
подразделения и современные коммунистические организации, – то
оказывается, что они имеют общую основу: у них наблюдается тенденция к
неэкономической мотивации. В частности, речь идет о «ценностно-
рациональных» стимулах к дисциплине, суть которых – выжимки из
пропагандистских лозунгов [33].
Главное отличие подхода Вебера от аналогичных попыток объяснить
происхождение и эволюцию капитализма Маркса, состоит в концепции
мотивации трудовой деятельности. Карл Маркс и его соратники даже не
удосужились глубоко и всесторонне проанализировать трудовой процесс и
объяснить, почему традиционное мышление и традиционное отношение к
труду крестьянина тормозит его продвижение к рыночной экономике и
препятствует повышению производительности труда. Увидев разницу в
стимулах коммунистов и протестантов, Макс Вебер стал шаг за шагом
распутывать весь клубок проблем и в конечном итоге вышел на главную
причину – на иной тип мышления, поведения и взаимоотношения людей, то
есть на понимание «духа капитализма», противоположному «духу
коммунизма» Маркса.
В рамках гуманитарной парадигмы понимания мотивации весьма
занимательной является и пассионарная теория этногенеза советского
историка Гумилева.
Гипотеза пассионарности была выдвинута Львом Гумилевым в
середине ХХ столетия как результат исследования принципов развития
этносов в условиях определенных ландшафтов. Наиболее полно автор
изложил ее в своей научной работе «Этногенез и биосфера Земли», изданной в
виде монографии в 1989-м году. На разработку и дополнение данной теории
23
автор потратил полжизни. После публикации теории пассионарности в
специальных журналах, она была подвержена существенной критике научной
общественностью. Ученая среда заявила, что представленная теория не
основывается на достаточном количестве научно обоснованных аргументов,
что выводит ее за пределы научных исследований. Например, Лев Клейн
указывает на методологическую слабость теории Гумилева в контексте
естественных наук [34]. Претензия Клейна к Гумилеву подтверждает факт
того, что в XX веке гуманитарная парадигма понимания мотивации сменилась
подходом к теории мотивации, опирающимся на естественные науки.
Термин «пассионарность» был создан Львом Гумилевым для
обозначения внутреннего стремления индивидуума к активной деятельности,
направленной на осуществление какой-либо цели (не всегда позитивной).
Иными словами, этот термин указывает на стремление и способность человека
изменять окружающий мир путем аккумуляции большого количества
психической энергии и передачи ее другим людям, вдохновляя их на
жертвенный подвиг, общее великое дело, удовлетворение своего безмерного
честолюбия или даже разбойничье завоевание.
Опуская понятия Гумилева об этнических системах и их формах,
скажу, что в классификации способности к пассионарности, автор выделяет
девять уровней, каждый из которых привносит в жизнь этноса новое
стереотипное поведение групп людей:
Высший – шестой. На этом этапе происходит «пассионарный толчок»
(массовая мутация), который дает появление пассионарных личностей,
«жертвенников». Человек без колебаний готов пожертвовать собственной
жизнью. Наблюдается рост пассионарного процесса, что в ходе истории
занимает до 150 лет и отображается в мифах и легендах.
Несколько ниже лежит пятый уровень – стремление к идеалу победы.
Человек вполне готов рисковать жизнью ради достижения полного
превосходства, но идти на верную смерть неспособен. Следующие 300 лет на
данном уровне отмечаются быстрым развитием пассионарности, что
24
сопровождается кровопролитной борьбой и медленным расширением
территории.
То же самое, но в меньшем масштабе, проявляется на четвёртом уровне
в стремлении к идеалу успеха. Эта фаза, длящаяся от 450 до 600 лет, носит
название фазы «перегрева». В это время этнос быстро увеличивает свое
могущество, находясь на максимальной стадии уровня стремлений.
Ниже идет уровень фазы «надлома», представители которого
проявляют стремления к идеалу знания и красоты. Это все крупные учёные,
художники, писатели, музыканты, и так далее. Следующие 150 лет этническая
единица подвергается расколу через гражданские войны, которые приводят к
медленному спаду пассионарности до оптимального уровня, что выглядит как
общее процветание благодаря накопленным богатствам и традициям [35].
Для выхода из фазы «надлома» характерен второй уровень,
выражающийся в поиске удачи с риском для жизни. Представлен искателями
счастья, такими как: колониальный солдат или отчаянный путешественник,
ещё способный рискнуть жизнью. После отметки в 1000 лет после первого
толчка начинается упадок и деградация, продолжающиеся еще 150 лет.
Со снижением пассионарности на смену им приходят другие –
предприниматели, стремящиеся к благоустройству без риска для жизни.
Большинство современных западных и российских миллиардеров относятся к
этому типу. Спустя еще 350 лет о жизни этноса остается только память.
Еще ниже стоит обыватель – тихий человек, полностью
приспособленный к окружающему ландшафту. Это нулевой уровень.
При дальнейшем снижении пассионарности приходят люди с ее
отрицательными значениями – субпассионарии. Они бывают двух уровней:
минус 1-го и минус 2-го. Если первые ещё способны на приспособление к
ландшафту, то вторые не могут даже этого. Субпассионарий склонен к
пассивности, лени, паразитизму и предательству. Его биологические
импульсы (лень, похоть, злоба, зависть) превосходят душевную энергетику.
Поэтому типичными представителями субпассионариев автор считает бродяг,