85
самосознания, массовых настроений россиян, описания жизненных стратегий,
того, что характеризуется субъективной сферой социальной жизни.
Следует отметить, что парадоксы правового сознания в российском
обществе принимались во внимание учеными, но их интерпретация
основывалась на приоритете идеологических допущений: либеральная мысль
истолковывала парадоксы в рамках отсталости, традиционализма,
архаичности «российского человека», в особенностях отношений между
обществом, личностью и государством, наследия недавнего прошлого и - как
современная интерпретация, приоритет неписанного права и негативная
мобилизация.
С другой стороны, их оппонентам не хватает аргументов, связанных с
тем, что правовая система в российском обществе является мощным
инструментом социокультурной модернизации, что правовая культура не
эпифеноменальна, что парадоксы правовой культуры не являются
кратковременными и их анализ требует применения системных оценок и
подходов и определения шансов и перспектив субъективных схем восприятия
правовой культуры.
В российском обществе сложилась, как отмечает Н.Е. Тихонова,
противоречивая социальная структура, которая показывает расхождения,
существующие между нормативной моделью общества переходного периода
и социальной реальностью.
Парадокс выявляется в том, что в чистом виде не действуют факторы
социальной стратификации, что основные методологические проблемы
определяются расхождением между реальным и субъективным социальным
статусом россиян. Но, если бы дело ограничивалось только социальными
самооценками.
Не работает «правило» социетального подхода, которое определяет
общество как целостную систему. Дело в том, что в социальных отношениях
российского общества присутствует воспроизводство «традиционности»,
того, что можно описать эффектом неписанного права, с другой стороны,
86
выявляется тенденция «модернизированности», результатом которой можно
назвать критериальные приоритеты доходов, образованности,
профессионализма личности, а на групповом уровне социальный эффект,
социальный капитал.
Эмпирические исследования определяют сложность вертикальной и
горизонтальной социальной стратификации.
Выстраивание имеющей высокую социологическую достоверность
стратификационной схемы, необходимой для анализа парадоксов правовой
культуры в российском обществе содержит ограничения в том, что достаточно
не ясны взаимозависимости правовой культуры и социального статуса
(позиции) россиян.
В попытках ответить на вопрос о влиянии социоструктурного фона на
правовую культуру в российском обществе исследователь должен видеть не
только одномерные связи жизненных шансов и социальной мобильности
личности с принятием определенного типа правовой культуры, но и
постараться понять, каким образом можно избежать нормативистского
подхода, при котором правовая культура неизбежно попадает под определение
незрелой и несостоявшейся.
Кроме того, с учетом трудностей актуализации в исследовании правовой
культуры российского общества социально-детерменистской и
социоресурсной схем, наиболее важной представляется идея специфики
правовых ценностей и установок россиян.
Касаясь такого исследовательского шага, требуется помнить о том, что
ценности и установки правовой культуры имеют различные значения для
социальных слоев и групп: социально-компенсирующее и социально-
адаптивное для низкостатусных социальных групп, социально-
ориентационное для групп со средне-статусными позициями и
«монополистическое» - для властной и экономической элит.
Не утверждая однозначно, что парадоксы правовой культуры в
российском обществе порождены установками на принятие или отклонение
87
норм и ценностей правовой культуры, можно говорить о том, что правовая
культура определяет активную направленность на личностном и групповом
уровнях воспринимать и формировать схемы восприятия права и оценивать
свою способность влиять на социальную ситуацию на основе применения
правовых норм.
Невозможно понять парадоксы правовой культуры российского
общества, если не принять точку зрения, согласно которой внимание
исследователя сосредотачивается на социологическом измерении правовой
субъектности, конкретных социальных групп и слоев как способности
актуализировать правовые нормы, ценности и установки для достижения
определенных жизненных планов и выстраивания отношений в социуме.
Определение того, что является критериями правовой субъектности
связано с выведением трех показателей.
Во-первых, восприятие права в качестве механизма и ценности
общественной жизни.
Во-вторых, правовая компетентность, знания и способности,
ориентированные на реализацию правовых норм, установки на право, как
прагматическую, ситуативную или фундаментальную ценности.
В третьих, выведение степени правовой субъектности на основе
предпочтительности или отклонения правового поведения, реализуемого в
легальных или иллегальных практиках.
Анализ схем восприятия права в российском обществе показывает, на
основе результатов социологических исследований, парадоксальную картину,
в которой обнаруживаются расхождения между позитивным принятием
правовой культуры как необходимой современному человеку, ее приоритета
в оценке культурных и интеллектуальных горизонтов личности и
инструментальным активизмом, ситуативным выбором правовых норм и
ценностей, что демонстрирует взаимоисключающие оценки, особенно на
уровне межгруппового и межличностного взаимодействия.
88
Россияне уверенно оценивают сложившуюся правовую систему как
итог произошедших в обществе социальных и политических преобразований.
И, вместе с тем, правовая система не относится к значимым результатам в
массовых оценках и суждениях.
Точнее, проблемы развития правовой системы воспринимаются через
такие опосредующие факторы, как «социальная несправедливость»,
«преступность», «бюрократия», «дисциплина и порядок».
Пожалуй, наиболее приближенным показателем, характеризующем
реальную правовую культуру, можно квалифицировать дисциплину и
порядок. Иными словами, в обществе сохраняется запрос на принудительное
право, ориентированное на авторитет государства. Здесь следует учитывать,
что, так как дисциплина и порядок носят характер позитивного определения,
данная позиция обуславливает парадокс правовой культуры в том, что
фиксируется императивность правовых норм и ценностей, но правовая
культура не входит в понятие «духовность личности».
Акцент делается на прагматике права, что приводит к оттеснению
правовой культуры на уровень «необязательности». В сложившихся
социальных диспропорциях социальная справедливость, являясь «пустым
понятием», под которое попадают разнонаправленные интерпретации
«затеняет» правовую культуру с идеалами правовой справедливости и
правового равенства.
Исследователю может показаться, что россияне испытывают недоверие
к институту права в силу формализма и нереализуемости правовых норм и
ценностей, но в этом контексте игнорируется парадокс правовой культуры в
российском обществе.
Правовая субъектность россиян является «частичной», то есть,
достаточной для признания и одобрения права как имеющей конкретную
социальную функцию, но не соответствующую тому, что можно назвать
доверием к правовой системе и ее принятию в качестве необходимого условия
развития личности и общества.
89
Конечно, можно сослаться на тенденцию в правовой культуре за
рубежом, о которой немецкий ученый Ю. Хабермас пишет как о
двойственности правовых стандартов, отходе от норм и ценностей правового
модерна, как об эрозии и исчезновении ценности права в рамках принятия
концепции мультикультурализма.
В российском обществе доминирует суждение о правовой культуре на
уровне здравого смысла, что означает парадокс (расхождение) между
правовыми институтами, ассоциируемыми с властью, и стереотипами
массового сознания, в которых правовая культура не присутствует системно,
интенсивно проявляется на социально-реактивном уровне, но не может быть
охарактеризована как качество субъектности.
В этом смысле, есть основание считать, что в обществе не сложилась
референтная группа как образец правовой культуры, что ожидания по поводу
выполнения такой общественной миссии российского среднего класса
оказались неверными.
Судя по социологическим данным, приоритетным является
противоречие между «чиновниками и гражданами», и парадокс проявляется в
том, что население на уровне повседневных практик не осознает себя
правовым субъектом, так как ориентировано на актуальность формулы
«сложности отстаивания интересов» на основе ориентации на ценность права.
Подобная ситуация может охарактеризоваться как деформация
правовых ориентаций россиян, поскольку возникает расхождение между
признанием правовой культуры как общественной ценности, и, в то же время,
ее назначение определяется, преимущественно, негативными коннотациями
общественной жизни.
К тому же, снижается интерес к становлению правового субъекта, так
как, «по умолчанию», респонденты полагают свое отношение к общественной
ценности права через опосредующие условия «присвоения» права. Имеется в
виду, что возникает предопределенность, связанная с тем, что правовые
90
институты не действуют в интересах граждан и закрепляют монополизм
элитных групп.
Возможно, поэтому российские социологи отмечают, что «средний
класс» в российском варианте оказался не готовым к тому, чтобы быть
носителем гражданско-правовых добродетелей, что приоритет
потребительских интенций среднего класса не означает соразмерность
правовых притязаний. Российский социолог О.И. Шкаратан пишет о том, что
господствующий в России тип социетальности содержит основные черты
этакратизма.
В данном смысле, социолог подчеркивает, что огромное влияние на
становление правовой культуры в российском обществе оказывает то, что
можно назвать «странностями» правовой системы: прочность и устойчивость
социально-правовому порядку придают массовые установки на принятие
права в контексте отношений личности и государства.
же касается такого аспекта, как общественная ценность права, можно
говорить только с уверенностью о преемственности «номенклатурности»,
соизмерения ценности права с социально-дистрибутивным отношением.
Социологический анализ состояния правовых субъектов в российском
обществе дает основания считать, что доминирование «частичных» правовых
субъектов создает двойственный парадокс.
С одной стороны, не возникают референтные по отношению к праву
группы, и правовая культура рассматривается в контексте реального доступа
к ресурсам права, что отменяет принцип универсализма правовой культуры.
С другой стороны, наблюдаемая институционализация иллегальных и
полулегальных поведенческих практик выводит на мысль о замещении
корпоративного права и корпоративной этики позицией отклонения права.
В любом случае не работают схемы «азиатской государственности», в
которых правовая культура не может утвердиться в силу произвола власти и
закрытости возможностей обретения гражданско-правовых качеств.
91
Необходимо отметить, что возникает желание «быть в тени» и использовать
правовые нормы выборочно, инструментально.
В этих условиях правовая культура не может быть иной, как содержащей
парадоксы, расхождения между декларируемыми позициями одобрения права
и реальными установками на допустимость полулегальных и иллегальных
практик. Возникает явление правовой гиперреальности, когда у респондентов
формируются особые «фоновые ожидания», правовые установки, имеющие
несистемный, ситуационный характер, но позволяющие адаптироваться в
«размытой» правовой среде.
Не стоит удивляться тому, что правовая культура в российском
обществе не выполняет полностью миссию рационализации общественных
отношений: этому препятствует не доминирующий частичный правовой
субъект, а то, что можно описать как состояние сниженной правовой
компетентности. Американские социологи в 70-е годы ХХ века отмечали
риски корпоративизации правовой культуры, то, что в общественных
отношениях формируются механизмы функционирования правовых
институтов, которые нельзя объяснить с помощью правовых норм и
концепций, поскольку есть расхождения между реальными установками и
нормами права.
Парадоксальность описываемой ситуации заключалась в том, что при
декларировании приоритета правовых норм возникали риски правового
присвоения юридической корпорации в силу обоснования правовой
некомпетентности большинства населения.
Обращая внимание на уровень правовой компетентности в российском
обществе как стартового условия для перехода от частичного правового
субъекта к состоянию правовой саморегуляции на межличностном и
групповом уровнях обращает на себя внимание тот факт, что, анализируя
«идеальное общество» в мечтах людей в России и в Китае, подчеркивается,
что в Китае действует непрерывность традиции «справедливость как
порядок», то есть, правовая система воспринимается как «веление власти», но
92
предполагает правовую компетентность населения, способность обращаться к
правовым нормам для достижения социальной справедливости.
В российском «варианте» проявляется парадоксальность восприятия
правовой компетентности как желательной, но не обязательной, не имеющей
влияния на социальное самочувствие, социальную самоидентификацию и
социальную самооценку.
В этом смысле, правовая компетентность уступает правовой
ресурсности личности и ассоциируется не столько с достижением социальной
справедливости или успехами личности.
Речь идет о формировании личности по образу жизни, набору ценностей,
правовым предпочтениям «консенсуса» относительно минимальных
стандартов правовой компетентности, как социального маркера,
позволяющего действовать с определенной степенью доверия к конкретной
личности и конкретной группе.
Это выражается в том, что нами при анализе показателей доверия в
отношении правовых институтов обращается внимание на средний «уровень»
доверия (32% - к правоохранительным органам, 26% - к судебной системе).
На первый взгляд напрашивается вывод о том, что правовые институты
обладают более низкими показателями доверия не в силу
дисфункциональности, неэффективности правовой системы, а под влиянием
традиции «неписанного права».
Однако в этом и проявляется парадоксальность правовой культуры,
которая акцентирует внимание на допущение недоверия, и в правовых
установках россиян прослеживается «отсутствие сопричастности правовой
регуляции».
Отмеченный уровень доверия к правовым институтам отражает
парадоксальную ситуацию, которая может быть описана как расхождение
между принятием права «должным» в обществе, но не подтверждающимся на
уровне оценок здравого смысла.
93
Это при том, что, не конкурируя с значимостью власти, культуры, науки,
правовые ценности и нормы характеризуются необходимыми свойствами,
ограничивающими влияние неправовой свободы. В то же время, правовые
установки не достигают диспозиционной регуляции, не являются феноменами
ценностных ориентаций и не формируют направленность личности на
принятие права как содержащей не только оценочный, но и когнитивный, и
поведенческий смыслы.
Во-первых, правовая культура в российском обществе содержит
парадоксы «сознания», взаимоисключающие ориентации на «должное» право
и необязательность в повседневных практиках на уровне «здравого смысла».
Это связано с тем, что действует «дуализм» правовых норм и социальных
стереотипов.
Во-вторых, в этой ситуации правовой субъект в российском обществе,
которого можно характеризовать как носителя нормативной правовой
культуры «частичен», ориентирован на принятие общей обязательности права
в соотношении с групповыми интересами.
В восприятии права присутствуют социально фиксированные
установки, направленные на полезность правовых норм, но не включающие
отношение к праву на основе правовой компетентности, способствующей
осознанию права на уровне правовой саморегуляции.
И, наконец, работает механизм отклонения от сопричастности к
правовым нормам. Здесь можно ссылаться и на подданическую культуру,
этакратизм и, как следствие, на апатию в отношении иллегальных практик.
Однако попытка взглянуть на парадоксы правового сознания в российском
обществе как на состояние бесконечной правовой незрелости не могут быть
интерпретированы как продуктивные.
Выводы по главе 2
В преодолении «частичного» правового субъекта в российском
обществе для перехода к действующей правовой субъектности проявляется
разрыв между признанием доминанты права в современном российском
94
обществе и принятием социально фиксированных установок на осознание
частичности права. В таком контексте нет уверенности в том, что
преодолеваются различия уровня доминирующей направленности интересов,
которые могут иметь неправовой характер, и декларируемых ориентаций на
ценность права. Очевидно, что выход на состояние правовой субъектности
как действия гражданско-правовых норм, сопряженных с ответственной
личностью и стремлением к правовой идентификации на групповом уровне не
является достижением ближайшего будущего. Парадоксальность правового
сознания в российском обществе реально отражает сложности социальных
транзиций и не может быть интерпретирована в качестве противоречий между
прошлым неправовым состоянием и внедрением правового порядка в
постсоветский период его истории. Как показывает анализ правовой культуры
россиян, если определять ее интегральные характеристики, которые,
разумеется, дифференцированы в различных социальных группах и слоях,
парадоксы выявляются на уровне восприятия, интерпретации и поведения.
Парадоксы правовой культуры фиксируют проблемную ситуацию
построения правового общества, в котором достижение правовой
саморегуляции не может быть подвержено сомнению, так как является
реальным способом преодоления социокультурных травм и формирует
базовый ценностный консенсус, вне которого трудно говорить о легитимации
права на уровне субъективных социальных значений и смыслов.